Владимир Трямкин «Преодоление»

С 28 сентября по 22 октября 2017 года в нашей галерее пройдёт выставка работ Владимира Трямкина «Преодоление».

Владимир Трямкин работает с металлом, холстом, мешковиной, с деревом и гофрокартоном. Любая встретившаяся фактура – вафельное полотенце, скатерть с фабричными цветочками – может сделаться основой для той или иной его композиции; точно так же как любой обрывок бумаги (с детским рисунком, с репродукцией гравюры Дюрера) — или даже бытовой предмет (терка, например) – может оказаться запечатанным в многослойной толще картины, всплыв на ее поверхность случайным фрагментом – а то и вовсе не всплыв.

Очень непросто определить видовую принадлежность этих вещей, разделив их на собственно картины и объекты. С одной стороны, объектное начало здесь явно превалирует над живописным. Объекты, за редким исключением, предназначены к привычному картинному местоположению – на стене, и почти любой из них «работает», в первую очередь, своей поверхностью. Именно поверхности, головоломным образом «обустроенные», настраивают на медитативное растекание взгляда по плоскости — в числе прочего движимое и любопытством к материальному составу работ. Нередко обманчивому.

В самом деле, здесь много сюрпризов. Гофрокартон притворяется металлом, металл – деревом. Ящик из реек (редкий объект, вообще не порождающий станковых ассоциаций) озадачивает совершенно невероятной инженерной причудливостью их переплетения, рваный холст, сшитый грубыми веревками – эти и им подобные вещи осложняют чисто эстетическую реакцию необходимостью рационального осмысления конструкции и замысла. Как это сделано – зачастую остается совершенно непонятным.

«Изделия» Владимира Трямкина необычайно трудоемки. Даже используя как бы «готовые формы», автор подвергает их радикальному переиначиванию. Любой материал испытывает интенсивное, если не сказать – агрессивное, вторжение: многократно процарапывается, продырявливается, перфорируется. Результат кропотливого, порой многомесячного и даже многолетнего труда оказывается скрыт за некой «абсолютной», словно бы родившейся без участия человеческой руки геометрической структурой, повторение элементов которой кажется тотальным и способным распространяться далеко за пределы картинной плоскости. Складывается ощущение, что художник, боясь собственного артистического своеволия, мучительно доискивается объективного закона формообразования, могущего дать алгоритм, а заодно и оправдание любым частным авторским жестам.

Как последние по времени, так и десятилетней давности его геометрические исследования природы света и тени, симметрии и асимметрии, цвета и тона, в сущности, располагаются в русле тех версий минимализма, каковые не слишком связаны с апелляциями в сторону технологической стерильности, но, напротив, тяготеют к ненасильственной органике материала, к использованию случайных и «бросовых» средств.

Попытки вторжения в ткань, в глубину пласта (всегда связанную с личными, романтическими импульсами) словно бы призваны испытать на разрыв любую заведомую конструкцию. В работах Трямкина внятно ощутима потребность найти баланс между апелляциями к надличной структурной безусловности и пафосом индивидуального труда, побуждающего изобретать все более прихотливые фактуры (ручное усилие словно бы обеспечивает в этой системе ценностей «правду» результата), – и это противоречие придает им какой-то очень живой оттенок: едва ли не каждая представляется неким приключением, исследованием, чей результат до самого финала остается отчасти гадательным.

Конечно, важно, что намеревался сказать художник, но еще важнее то, что им в итоге «сказалось». Сказался же некий совокупный текст – сложной природы, однако внутри себя последовательный и цельный.

Г. Ельшевская

 Владимир Трямкин «Преодоление» | Восточная Галерея 

Владимир Трямкин «Преодоление»

С 28 сентября по 22 октября 2017 года в нашей галерее пройдёт выставка работ Владимира Трямкина «Преодоление».

Владимир Трямкин работает с металлом, холстом, мешковиной, с деревом и гофрокартоном. Любая встретившаяся фактура – вафельное полотенце, скатерть с фабричными цветочками – может сделаться основой для той или иной его композиции; точно так же как любой обрывок бумаги (с детским рисунком, с репродукцией гравюры Дюрера) — или даже бытовой предмет (терка, например) – может оказаться запечатанным в многослойной толще картины, всплыв на ее поверхность случайным фрагментом – а то и вовсе не всплыв.

Очень непросто определить видовую принадлежность этих вещей, разделив их на собственно картины и объекты. С одной стороны, объектное начало здесь явно превалирует над живописным. Объекты, за редким исключением, предназначены к привычному картинному местоположению – на стене, и почти любой из них «работает», в первую очередь, своей поверхностью. Именно поверхности, головоломным образом «обустроенные», настраивают на медитативное растекание взгляда по плоскости — в числе прочего движимое и любопытством к материальному составу работ. Нередко обманчивому.

В самом деле, здесь много сюрпризов. Гофрокартон притворяется металлом, металл – деревом. Ящик из реек (редкий объект, вообще не порождающий станковых ассоциаций) озадачивает совершенно невероятной инженерной причудливостью их переплетения, рваный холст, сшитый грубыми веревками – эти и им подобные вещи осложняют чисто эстетическую реакцию необходимостью рационального осмысления конструкции и замысла. Как это сделано – зачастую остается совершенно непонятным.

«Изделия» Владимира Трямкина необычайно трудоемки. Даже используя как бы «готовые формы», автор подвергает их радикальному переиначиванию. Любой материал испытывает интенсивное, если не сказать – агрессивное, вторжение: многократно процарапывается, продырявливается, перфорируется. Результат кропотливого, порой многомесячного и даже многолетнего труда оказывается скрыт за некой «абсолютной», словно бы родившейся без участия человеческой руки геометрической структурой, повторение элементов которой кажется тотальным и способным распространяться далеко за пределы картинной плоскости. Складывается ощущение, что художник, боясь собственного артистического своеволия, мучительно доискивается объективного закона формообразования, могущего дать алгоритм, а заодно и оправдание любым частным авторским жестам.

Как последние по времени, так и десятилетней давности его геометрические исследования природы света и тени, симметрии и асимметрии, цвета и тона, в сущности, располагаются в русле тех версий минимализма, каковые не слишком связаны с апелляциями в сторону технологической стерильности, но, напротив, тяготеют к ненасильственной органике материала, к использованию случайных и «бросовых» средств.

Попытки вторжения в ткань, в глубину пласта (всегда связанную с личными, романтическими импульсами) словно бы призваны испытать на разрыв любую заведомую конструкцию. В работах Трямкина внятно ощутима потребность найти баланс между апелляциями к надличной структурной безусловности и пафосом индивидуального труда, побуждающего изобретать все более прихотливые фактуры (ручное усилие словно бы обеспечивает в этой системе ценностей «правду» результата), – и это противоречие придает им какой-то очень живой оттенок: едва ли не каждая представляется неким приключением, исследованием, чей результат до самого финала остается отчасти гадательным.

Конечно, важно, что намеревался сказать художник, но еще важнее то, что им в итоге «сказалось». Сказался же некий совокупный текст – сложной природы, однако внутри себя последовательный и цельный.

Г. Ельшевская